# Тетрадка

edinorojek

Saepe stilum vertas.

## Тетрадка

Высота лесов, возведенных в огромном зале нового корпуса Кантерлотской Школы Магии, слегка беспокоит меня легчайшим головокружением и чем-то, отдалённо похожим на тошноту. Мои зубы чувствуют, как зажатая в них кисть начинает прилипать к стене. Теперь я беру шпатель и срезаю подсохшую штукатурку.

Внизу раздаются звонкие голоса школьников.

— Здесь работает знаменитая художница Тадема, — видимо, жеребят сопровождает кто-то из взрослых пони, и ко мне привели экскурсию учеников, — Она трудится над росписью большого актового зала. На потолке и стенах будет изображён Праздник Летнего Солнцестояния, тот, на котором будущая Принцесса Твайлайт Спаркл осознала своё призвание и решила поступить в нашу школу.

От такой напыщенной речи меня передёргивает, и я крепче сжимаю в зубах шпатель.

— Давайте попросим госпожу Тадему спуститься к нам и рассказать о своей работе. – та самая пони слишком уж вошла в роль экскурсовода.

— Пожалуйста! Пожалуйста! – кричат жеребята, и я откладываю шпатель. Хорошо, что я не начала наносить слой свежей штукатурки: пока я общаюсь с детворой, она б высохла, и мне пришлось бы заново её счищать.

Отерев ветошью копыта и губы, я спускаюсь с подпотолочной верхотуры лесов и оказываюсь в окружении восторженных учеников Школы Магии. Ребятня торжественно притихает, ведь они ещё не в том возрасте, чтобы докучать знаменитостям вопросами об их доходах и личной жизни.

— Смелее, — подбадривает их взрослая пони: чопорная, высокая учительница в строгом платье, с суровым взглядом стальных глаз, строго следящих за школьниками из-за стёкол старомодных круглых очков.

Вперёд выступает тонконогая девчушка-жеребёнок, с растрёпанной рыжей чёлкой над конопатой мордочкой. Она застенчиво улыбается, а потом вдруг выпаливает скороговоркой:

— А у меня вот не получается рисовать, и учитель на уроках мне ставит одни «тройки»!

Ошарашенная таким непосредственным заявлением, я невольно улыбаюсь:

— Дорогая, каждый в чём-то талантлив, поэтому, если что-то у тебя не получается, то обязательно найдётся другое занятие, в котором ты добьёшься успеха. – мои слова звучат отвратительно дежурно после отважной искренности голоса этой девчонки.

— Ага…

— Не «ага», а «да»! – делает замечание взрослая пони.

— Да! – поправляет себя школьница, — Я думаю, что стану поэтессой.

Воспоминание об одном жеребце, тоже писавшем стихи, том самом, чью беду я однажды превратила в источник своего вдохновения, больно кольнуло моё сердце.

— Я даже сделала книжку своих стихов из тетрадки, только её никто не читает, взгляд жеребёнка потупился.

— Я с удовольствием бы почитала твои стихи. – я говорю это не из вежливости к этой отважной и очаровательной малышке, а потому, что не смогу разбить ещё одну надежду, сердце ещё одного поэта.

Девочка подпрыгивает от радости:

— Ой, правда? Тогда я… — она призадумывается, — Вам её подарю.

Она суетливо достаёт из седельной сумки простенькую школьную тетрадь в обложке с казённым орнаментом и протягивает её мне:

— Хотите, подпишу?

И, не дождавшись моего согласия, суматошно чиркает карандашом на внутренней стороне обложки: «Худошници Тадеме от паетесы Рябинки. С увоженеем и пажыланием щастия.»

— Спасибо, милая! – я растрогано обнимаю «паетесу», и, вдруг, признаюсь ей, – Это самый лучший подарок, что мне когда-либо дарили.

Взгляд золотистых детских глаз наполняется радостью.

— Только вот, может эта тетрадка тебе самой нужна?

— Да нет же, — восклицает Рябинка, — я все свои стихи помню наизусть. А потом ещё напишу новые. В новую тетрадку.

— Так, жеребята. – серьёзный голос пони-учительницы прерывает эту идиллию, — не будем отвлекать госпожу Тадему от работы. Скажем ей «Спасибо» и «До свидания». Рябинка, тебя это тоже касается.

Жеребёнок нехотя выскальзывает из моих объятий и забавно семенит к остальным.

— Спасибо! До свидания! – гундосит нестройный хор детских голосов, и маленькие копытца нестройно цокают по торжественному холоду мрамора. Я ловлю прощальную улыбку Рябинки и приветливо машу копытом ей вслед. Двери затворяются и детский шум, наконец, стихает, растворившись в тихих пространствах учебных корпусов.

«Забавная!» — улыбаюсь про себя, и поднимаю голову. Отсюда, снизу, можно увидеть то, что я уже сделала, предугадать, как будет выглядеть законченная фреска. Я подбираю один из листов картона с уже ненужными мне эскизами – эти листы в изобилии разбросаны по полу – стелю его на ледяной мрамор и усаживаюсь на пол, чтобы всё получше рассмотреть.

Я вижу, как рассчитанные соединения разноцветных мазков сливаются в торжественную пестроту праздника; я скольжу взглядом по угольной черноте контуров там, куда ещё не добрались мои кисти и шпатели, и даже у этих, ещё не написанных фигур легко ощущаются объёмы и движения. Там, за паутиной из труб и досок строительных лесов, уже появляется на свет изысканное, монументальное великолепие, результат моего кропотливого, многомесячного труда от рассвета и до заката, без перерывов на выходные и праздники.

Я понимаю, что пора продолжить работу, но так хорошо откладывать и откладывать своё возвращение на леса, сидя на тёплой шероховатости картона. Мне вспоминается та улыбка, что цвела на мордочке уходящей из зала Рябинки, и я сама невольно улыбаюсь. Тетрадка лежит у меня на коленях, и мои копыта тянутся к ней. Перевернув первый лист, я снова умиляюсь безграмотной, но искренней подписи, и тут же задумываюсь над тем, сколько я видела, да и сама делала, грамотного, совершенного, идеального и, несмотря на это, не способного взволновать или умилить. К моей фреске можно подойти с рулеткой и угломером, и в результате уважительно закивать головой и зацокать языком: золотое сечение и прочая геометрия с точностью соблюдены, сочетания красок выверены по цветовому кругу, однако, я читаю первое стихотворение в тетрадке Рябинки: детское, нескладное, с россыпью орфографических ошибок, и мне хочется засмеяться и затопать копытами. Когда же я поднимаю взгляд от этих школьных страничек в косую линейку, и он углубляется в полураскрашенную перспективу моей фрески, то испытываю только дежурное благоговение.

Я читаю стихотворение за стихотворением, и во мне цветком распускается какое-то особое умиление: плюшевой лошадкой, для которой Рябинка написала монотонную, состоящую из сплошных повторов, но такую трогательную колыбельную, котёнком по кличке Бандит со школьной кухни, героем нравоучительной басни со спотыкающимся ритмом, и доброй пони Ольхе, которая, хоть и не мама, но любит и заботится, потому – лучшая на свете, и ей посвящено большинство стихотворений в этой тетрадке.

Начинает темнеть, и сегодня заниматься росписью уже нельзя. Я последний раз поднимаюсь на леса, чтоб собрать свои инструменты и отмыть кисти. В первый раз я не заканчиваю ту работу, которую себе отметила на день. Завтра сделаю двойную норму. Мои копыта плещутся в умывальнике, смывая с себя пестроту красок и извёстки, покрывших их за недели работы. Чистая и посвежевшая, я выхожу на горную прохладу вечернего Кантерлота и направляюсь в лучшую кондитерскую города: заведение Джо Пончика.

— Рад видеть Вас, уважаемая Тадема! – галантно кланяется, поскрипывая накрахмаленным поварским нарядом, Джо, сам вышедший поприветствовать такую знаменитую гостью, — Я не устаю восхищаться Вашими изразцами, украсившими моё скромное заведение. Чего изволите?

— Я хочу заказать на вечер столик на двоих и самые лучшие на вкус юного жеребёнка сладости. – отвечаю я, а потом добавляю, — Я сегодня приду с очень талантливой подругой.